Есть такой немецкий философ Гадамер Ханс-Георг. Великий, разумеется. Ну и Хайдеггер есть. Гадамер написал работу "Хайдеггер и греки". Ибо любил Хайдеггер греков. И Щербаков любит их ("ох уж эти мне эллины, этот язык...")

Достались мне недавно в количестве (спасибо многим людям за это, двоим же спасибо особенно - за бескорыстие и искреннюю любовь к помянутому автору) давно вожделенные доисторические записи Щербакова. То есть, записи тех песен, какие не вошли на официально изданные кассеты и диски, какие Щербаков не поет и петь никогда не будет. Сам я их тоже не слышал никогда, зане на концерты стал ходить с 1992 года, а раньше не ходил. - И вот все я их прослушал. И пускай они плохо, порой, записаны, и слышен там порой изрядный рык и шум, и битрейт там такой, какой был во времена жестких дисков по 40 Мб (ну, ладно, вру - по 800 Мб), и уровень текстов и музыкального решения там не тот, что ныне, и даже не тот, что в середине 90-х, а все ж очень важно было услышать эти песни, и буду слушать их и впредь. - Зачем же?

Вот были Платон и Аристотель. Были элеаты. И с них-то мы знаем древнегреческую философию. По текстам знаем. Потому что от них они сохранились. Сократ же принципиально ничего не писал. - А был доэлейский период греческой философии, от которого никаких текстов не сохранилось вообще. Диоген Лаэртский и рецитация в поздних текстах того же Аристотеля - не в счет. И, тем не менее, совершенно не подлежит сомнению, что дотекстовый период греческой философии, легендарный и мифологический, был и есть. И без него нет текстовой греческой философии. Такая вот ситуация бестекстового слова, бестекстового сказа, который звучит.

Скажете, а причем тут Михаил Константинович? От него-то тексты остались. - А при том, что ничем не хуже он, чем аэды, и рапсоды, и героическое время философии Древней Греции. Потому что, как ни шире, как ни глубже, как ни музыкальнее и как ни изощреннеее публичные записи Щербакова, чем те, ранние ("Но мы на них взираем в убежденьи прочном, что все их чудеса у нас давно в продаже..."), а всё равно они имеют истоком и сердцем те, ранние, непубликуемые ныне (а, значит, для песни это равносильно тому, что бестекстовость для текстов) песни.

По текстам Платона и Аристотеля, по текстам элейцев, мы можем создать образ - мощный и яркий, звучащий - образ доэлейской философии греков. - Это то самое затененное ядро позднейшей литературной философской греческой традиции. Это то плотное, нераскалываемое сердце всякого рассказа, темное облако, о котором говорит, рассказывая о рассказе, Кортасар.

А здесь мы в выигрыше. Мы располагаем не только текстами стихов, но и записями исполнения. - Какое впечатление создается по ним? - Да, мы можем видеть текстовые связи, как из более-менее сырых вариантов, первичных набросков вырастает, ветвится затем "светлячковый пунктир дальнейшего". Да, новые образы мощнее, они врастают в землю (и в литературную, и в бытовую), обретают связи с тем и сем, при этом связи живые, а не выморочные, подвешеннве, надуманные, слишком книжные, сделанные покрасоваться ради, как в первых стихах. - И тем не менее, из этих ранних-молодых складывается, проступает цельный образ - именно что образ. Здесь слова не разлепить с образом, не разделить - они не так отточены, чтобы быть самостоятельной структурой.

Как доэлейскую философию не разделить с образом, с метафорой, с рассказом, с афоризмом, она еще до-понятийна, не-артикулирована (что для философии считается - и по справедливости, у того же Гадамера это речено немецким по белому - недостачей), так и ранний стих-песня Щербакова неразделима с эмоцией автора, она (песня) еще глядит более вовнутрь, она еще не высказана, ее еще можно только угадать, она еще не структурирована так, чтобы достучаться до каждого - это до нее надо достукиваться. Конечно же, спешу заметить, что опубликованный Щербаков "прост как Пруст" (не помню, чье), он требует нехилой понимательной работы, включенности, но опубликованные песни уже работают сами собой, в них эмоция озвучена. Как пишет Норбеков, ребенок мыслит образами, взрослый - словами (даже не понятиями и представлениями, а именно что словами, структурами). Вот и ранний Щербаков мыслит образами точно так же, теми образами, что Норбеков имеет в виду, а не структурами, не словами, как потом.

Ранние песни подражательны - кому только ни подражательны: Высоцкому, Киму, Галичу, Окуджаве, Визбору даже (кстати, ими список, пожалуй, исчерпывается - неплохие примеры для подражания, неслабую задачу на себя подражатель берет). - Но, отбросив подражания, можно высветить тот самый образ мира, который есть только в ранних песнях, до публикации, который совсем почти скрывается за горизонт потом, звуча только отголоском только в некоторых опубликованных песнях (которые, к слову, тоже уже давно не исполняются). Благодаря этим отголоскам, кстати говоря, я и почуял необходимость добыть доисторические записи. - Этот образ мира уже канул за горизонт, обнаружить его въяве можно только в дотекстовом периоде.

Так чем же он своеобычен? - Это, можно было бы сказать, такой, как принято говорить, "подростковый" образ, потому как там много про личные переживания, много от первого лица, много этакого пафоса, много этакой отроческой позы, всякого там об одинокости, о разочарованности. - Но это не подростковость. Это именно мир такой, это лирический герой такой, а не болезнь роста отнюдь. - Ведь все то же самое останется и в позднейшем Щербакове, но: придет ирония. Игра останется игрой, но она перестанет быть "серьезной" игрой - она станет игрой на грани серьезного-несерьезного, то есть, настоящей игрой, блефом, то есть. А в блефе и должно быть так, что неясно, где блеф, а где не блеф. - В раннем Щербакове всё не блеф, и даже блеф в нем - блеф. - Вот эта ирония, которая и не ирония, а на грани иронии, ее появление, и проводит границу между тем и этим берегом. - По каким именно песням эта граница проходит? - Да ни по каким. Нет пограничных песен. Они либо по ту, либо по эту сторону. Тех, которые "по ту", Щербаков более не исполняет вживую со сцены. Никогда. - Проверьте сами по списку.

Итак, выкинув подражательные песни, выкинув явные пробы пера, "что мы на этой финифти видим?" - Да конечно же ничего. Зане, пред нами палимпсест. Этот ранний Щербаков чем-то схож с ранним Достоевским, как ни странно, с Достоевским до-ссыльным, с героем "Белых ночей". Но это не то пелевинское "ничто", которому равен текстового периода Щербаков. - Этот мир - он призрачен, зыбок, он словно на воздухе нарисован воздухом же. Он очень нервен, и сердце его - то самое "никогда", которое объясняется "на зимней авеню, средь сумрака и льда". - Заметьте, это "никогда" так и не оъясняется грудой точных слов вокруг-да-около, как потом. Ясно, что песня говорит о том, что "больше никогда", что "здесь и сейчас". - Но, произнеся вот это "больше никогда" и "здесь и сейчас", мы то самое раннее "никогда" навсегда промахиваем, прикалывая булавкой к картонке пустую пустоту, а вовсе не "никогда". Этот мир - мираж, фантасмагория, он зыблется, "дробится, рвется", он на надрыве, на обрыве, на срыве, на веревочке-ниточке (нет, это отнюдь не канатоходец Высоцкого - здесь ниточка лежит себе на земле, но сбиться с нее - хуже, чем сорваться голой жопой на ржавый гвоздь мордой лица с каната вниз из-под купола цирка без страховки - "а лонжа рвется..."), потому что это сразу вышибает из игры, напрочь (канатоходец, хоть и падает, а все ж в игре-то остается). А воздух, на котором этот мир нарисован, и сам течет. Тревожно - но явного образа тревоги нет. А краски, меж тем, густятся, дрожжат, предупреждают - да вот не понять, нельзя понять, о чем "мертвых, и живых, и прочих" (каких это "прочих", а???). Он звучит, но не фиксируется в звучании, его можно взять только подспудной, последней интуицией. Он не может высказаться. Не умеет, хотя и не нем. - Этот мир уходит. Второй, текстовый, уже вполне сказуем. Он - сказуемое, глагол (как по Павичу). Первый мир - флер, "парфюм и джем, весь этот вереск, чтобы не сказать миндаль, в буквальном смысле делается вновь ничем..." - это язык ангела, язык сущностей. - Но где ж это видано, чтоб увидеть сущность? - Как по Спинозе, ее окружают атрибуты, окутывают темным облаком. И в разрывах его, если вдруг разрыв - пустота. Слова - это не объяснения, это ширмы, закрывающие наше незнание. Это залушки на черных дырах в другую Вселенную. Там, где звонят "разрушенные башни", где происходит "разговор шепотом", в котором все слова - не о том, а всё же - о том...

Этот ранний мир - другая Вселеная. Она была открыта. Она ныне закрыта самим автором. Почему? - Не знаю. На этот вопрос мы ответа не получим. Могу только рискнуть догадаться: в таком мире очень сложно, очень трудно существовать. Такое огромное напряжение невозможно долго выдержать. Не то чтобы автор спасовал - он понял, что добрался до края дозволенного сказать о том мире. Больше - будет фальшь, потому что нет более душевных сил. "Все тьмою объято, но, Господи Боже..." - Но какой бы "весь такой в шляпе" ты ни был, а грань есть. За нее можно заглянуть, но уже нельзя говорить. Что это за грань? - Ну, назовите экзистенцией. Или смертью. Но это только атрибуты того, что там.

Я в этот мир путешествовал - через старые песни Щербакова. Это не страшно. - И это страшно. Это теперь ничем не вытравить. Но это теперь, как ни искусничай, никому не смогу высказать. Не потому, что не хочу или не умею - не могу. - Но, по большому-то счету, только заглянувши туда, можно вообще о чем-то говорить.